Автор стихотворения господин народный артист

Господин Народный Артист

Это история одного стихотворения, которому сегодня 2 июня 2012 года исполнилось ровно 85 лет. Тогда в далеком 1927 году оно было напечатано в «Комсомольской правде» и автором его был пролетарский поэт Владимир Владимирович Маяковский. Он опять ввязался явно не в ту игру и снова, как в 1926 году после самоубийства Сергея Есенина, стал причиной травли человека искусства. На этот раз его стихотворной мишенью стал великий русский певец Федор Иванович Шаляпин, на тот момент носивший звание первого Народного Артиста Республики. Виной всему стал жест благотворительности, когда певец, будучи во Франции, пожертвовал деньги нуждавшимся детям беженцев, а в СССР это было встречено как помощь белой эмиграции. Тогда Шаляпину припомнили все его «заслуги» и в том числе то, что он был когда-то Солистом Его императорского Величества.

ГОСПОДИН «НАРОДНЫЙ АРТИСТ»

Парижские «Последние новости» пишут: «Шаляпин пожертвовал священнику Георгию Спасскому на русских безработных в Париже 5000 франков. 1000 отдана бывшему морскому агенту, капитану 1-го ранга Дмитриеву, 1000 роздана Спасским лицам, ему знакомым, по его усмотрению, и 3000 — владыке митрополиту Евлогию».

Вынув бумажник из-под хвостика фрака,

Федор Иваныч Шаляпин

на русских безработных

пять тысяч франков

плохо, если жмет безработица.

удивляют получающие пропитанье.

пробитые пулями уши,

с шаляпинским басом

Есть класс пролетариев

кто покорен фаустовскому тельцу.

кто под ноги атакующим бросится,

Отрывок из стихотворения В.В. Маяковского 1927

Федор Иванович Шаляпин

Федор Шаляпин в роли Царя Ивана Грозного в опере Н.А. Римского-Корсакова «Псковитянка»

В конце 1927 года Федора Ивановича Шаляпина лишили звания Народного Артиста Республики, однако Народным он быть не перестал до сих пор. По-настоящему Народным Артистом. У нас есть возможность сейчас прочесть воспоминания певца и узнать, как же все было на самом деле в этой истории с благотворительностью. «Господин Народный Артист» В.В. Маяковского несколько исказил факты.

Фотоснимки из последней фотоссессии Федора Ивановича Шаляпина 1938 года Париж

К этому времени благодаря успеху в разных странах Европы, а главным образом в Америке, мои материальные дела оказались в отличном состоянии. Выехав несколько лет тому назад из России нищим, я теперь могу устроить себе хороший дом, обставленный по моему собственному вкусу. Недавно я в этот свой новый очаг переезжал. По старинному моему воспитанию, я пожелал отнестись к этому приятному событию религиозно и устроить в моей квартире молебен. Я не настолько религиозный человек, чтобы верить, что за отслуженный молебен Господь Бог укрепит крышу моего дома и пошлет мне в новом жилище благодатную жизнь. Но я во всяком случае чувствовал потребность отблагодарить привычное нашему сознанию высшее существо, которое мы называем Богом, а в сущности, даже не знаем, существует ли оно или нет.

Есть какое-то наслаждение в чувстве благодарности. С этими мыслями пошел я за попом. Пошел со мною приятель мой один. Было это летом. Прошли мы на церковный двор, на rue Daru, зашли к милейшему, образованнейшему и трогательнейшему священнику отцу Георгию Спасскому. Я пригласил его пожаловать ко мне в дом на молебен. Когда я выходил от отца Спасского, у самого крыльца его дома ко мне подошли какие-то женщины, оборванные, обтрепанные, с такими же оборванными и растрепанными детьми. Дети эти стояли на кривых ногах и были покрыты коростой. Женщины просили дать им что-нибудь на хлеб. Но вышел такой несчастный случай, что ни у меня, ни у моего приятеля не оказалось никаких денег. Так было неудобно сказать этим несчастным, что у меня нет денег. Это нарушило то радостное настроение, с которым я вышел от священника. В эту ночь я чувствовал себя отвратительно.
После молебна я устроил завтрак. На моем столе была икра и хорошее вино. Не знаю, как это объяснить, но за завтраком мне почему-то вспомнилась песня:

А деспот пирует в роскошном дворце.
Тревогу вином заливая.

На душе моей действительно было тревожно. Не примет Бог благодарности моей, и нужен ли был вообще этот молебен, думал я.Я думал о вчерашнем случае на церковном дворе и невпопад отвечал на вопросы гостей. Помочь этим двум женщинам, конечно, возможно. Но двое ли их только или четверо? Должно быть, много.
И вот я встал и сказал:
— Батюшка, я вчера видел на церковном дворе несчастных женщин и детей. Их, вероятно, много около церкви, и вы их знаете. Позвольте мне предложить вам 5000 франков. Распределите их, пожалуйста, по вашему усмотрению.

Ф.И. Шаляпин «Маска и душа»

Это был небольшой отрывок из книги Ф.И. Шаляпина «Маска и душа», интересной и в плане отношения артиста к искусству, теаnру, религии и к себе. Воспоминания о времени, некоторые строки из которых вполне могут стать афоризмами.

Начинающий артист Федор Шаляпин

Федор Шаляпин в роли Бориса Годунова в опере М.П. Мусоргского «Борис Годунов»

Федор Шаляпин в роли Мефистофеля в опере Ш.Гуно «Фауст»

Ф.И. Шаляпин «Маска и душа»

Фотопортрет Федор Иванович Шаляпин

Ф.И. Шаляпин «Маска и душа»

Федор Шаляпин с первой женой Иолой Торнаги, родившей ему шестерых детей 1897

Источник

Стихотворение Господин «народный артист» обличало Шаляпина? Кто его автор?

Шаляпина обличало стихотворение Господин «народный артист».

Стихотворение Господин «народный артист» обличало Шаляпина. А кто написал это стихотворение?

Причиной написания, насколько я поняла, послужило следующее событие:

Ну а как отреагировал на это событие Маяковский как раз и можно прочитать в стихотворении «Господин «народный артист».

Федор Иванович Шаляпин начал свою артистическую карьеру еще в 1889 году.

Он сменил множество трупп, хоров, выступал в любительских концертах и даже в Мариинском театре исполнил партию Мефистофеля.

Но по настоящему талант Шаляпина раскрылся только в 1896 году когда он был приглашен в Московскую частную оперу известным меценатом Савой Мамонтовым.

Прохор Шаляпин пообещал подруге не жениться на «лживой девице»!

Вот такие свежие новости по это истории я прочитала в интернете.

Разумеется под «лживой девицей» подразумевается Анна Калашникова. Такие слова явно говорят о том, что свадьбы не будет.

Но, давайте не будем делать поспешных событий. В отношениях этой пары возможно все. Может еще увидим, как Прохор будет вымаливать прощение у «честной женщины».

Именно с Леной Прохор недавно встречался и скорее всего нажаловался как его обидели. Ленина уже поделилась впечатлениями от встречи:

А у него разве не лювениры? Где-то видела по телеку, как он делал процедуру по их приклеиванию к зубам.

Копенкина не повлияла на ухудшение материального положения Шаляпина, он остался с тем, что заработал сам.

Ивану Максимовичу Поддубному было присвоено звание члена Ордена Почётного легиона в 1911 года. А Фёдору Ивановичу Шаляпину было присвоено звание командора Ордена Почётного легиона в 1925 году.

Источник

Кого обличало стихотворение «Господин «народный артист»?

Кого обличало стихотворение «Господин «народный артист»?

Стихотворение поэта революции В. Маяковского обличало великого русского певца. В угоду власти он стал травить Шаляпина за его благотворительность в пользу детей бежавших из России. Естественно, власть имущие восприняла такой дар как поддержку белоэмигрантов. Шаляпин подвергся всяческим притеснениям, несмотря на то, что имел звание Народного Артиста Республики, которого был лишен в связи с этими печальными событиями.

Поэтические обвинения Маяковского были размещены в Комсомольской правде. Они имели эффект разорвавшейся бомбы.

Сейчас странно воспринимается позиция певца революции, не так, как в школе. Он выглядит пошлым подпевалой.

Ответ: Федор Шаляпин.

Стихотворение Александра Блока «О доблестях, о подвигах, о славе» повествует о любви, молодости и тоске по прошедшим годам немолодого человека. В нем рассказывается, что в жизни человека было всё, но больше всего он дорожил любимой женщиной. но она ушла от него и с годами у него осталась только тоска по тем счастливым годам.

Для первого класса рекомендую выбрать именно это стихотворение ( «Чудная картина» ) :

Оно короткое, то есть ученик первого класса справиться с тем, чтобы его запомнить, плюс в этой лаконичности блестяще выражается мысль автора о расчудесной картине зимы. Автор, конечно же, Фет.

Теперь, что касается выбора стихотворения наизусть для второго класса. Стихотворения Некрасова под названием «Снежок» весьма подходит:

Оно по объёму чуть больше, нежели первое стихотворение, это важно, не менее важно, что в нём ученик может продемонстрировать и навыки выразительного чтения.

Для третьего класса стихотворение Есенина «Берёза» будет в самый раз!

А для четвёртого класса вполне возможно выучить стихотворение Пушкина «Зимняя дорога«, а можно и «Зимнее утро«.

Размещаю здесь второе стихотворение, которое мне ближе:

Источник

Автор стихотворения господин народный артист

Немало лет прошло с того дня, когда в трагическое утро 14 апреля 1930 года перестало биться сердце «агитатора, горлана-главаря», сердце великого поэта революции — Владимира Маяковского.

С первых своих шагов в поэзии Маяковский жадно, настойчиво, непрерывно искал контакта своего стиха с сердцем «человека улицы», большого, массового читателя своего времени.

С первых своих шагов в литературе он боролся за этого читателя, проходя сквозь строй открытых атак и кулуарных интриг, сопровождавшихся улюлюкающими выкриками и записками: «Маяковский, для кого вы пишете?», «Маяковский, вас не понимает и не принимает массовый читатель», «Маяковский, перестаньте размахивать картонным мечом ваших агиток — вы исписались». Вот это, последнее, чем глубже поэт выявлял себя глашатаем героической народной борьбы за коммунизм, звучало все чаще, все настойчивее, все визгливее.

В шумном хоре голосов отрицателей смешались и возмущенное шипенье снобов-эстетов. и громыхающая «словесность» псевдолевых вульгаризаторов.

Но, вопреки всему этому, еще при жизни, Маяковский проторил себе дорогу к тому читателю, о котором он мечтал в своей поэтической юности, во имя которого он ушел «из барских садоводств поэзии — бабы капризной».

К ним, этим своим современным и будущим читателям, поэт обращался в своем последнем, завещательном произведении «Во весь голос», считая себя обязанным рассказать «о времени и о себе».

Десятилетия, отделяющие нас от времени создания последних поэтических строк Маяковского, — достаточно большой срок для проверки временем силы читательского внимания к поэту и силы его влияния на поэзию его времени и последующих десятилетий.

За эти десятилетия сошли с литературных подмостков и канули в Лету многие из тех, кто пророчил этот удел Маяковскому. За эти десятилетия, полные невиданных социальных катаклизмов, потрясавших человечество, ни победный гул великого строительства, ни разрушительный грохот войн и классовых битв не помешали читателю слышать голос поэта-новатора, поэта-революционера. Наоборот, чем больше мужало в борьбе и труде молодое советское общество, чем шире развертывалась ленинская культурная революция, тем больше и больше понимание стиха Маяковского становилось, по его выражению, «выше довоенной нормы».

Когда-то сам поэт мечтал о том, чтобы его стихи расходились по стране «летучим дождем брошюр». Эта его мечта, так же как и мечта о разговоре с читателем на волне радио, исполнилась. Прорвавшись через «громаду лет», поэт вошел в каждый дом своих соотечественников, звуча и в оригинале, и в поэтических переводах на всех языках народов, объединенных в братстве Союза Советских Социалистических Республик.

За эти десятилетия не проходило ни одной дискуссии, посвященной судьбам советской поэзии, в которой бы ее участники не отправлялись от новаторского наследия, оставленного нам Маяковским. И это не удивительно. Ведь кроме того, что за минувшие годы в поэзии звучали голоса поэтов, прямо ориентирующихся на поэтическую манеру и интонацию Маяковского, ни один из советских поэтов, как бы его манера, его интонация, его стиль ни разнились с интонационпо-трибунным стихом Маяковского, не избежал благотворного воздействия его смелого новаторского опыта в расширении языковых, тематических, интонационных возможностей русского стиха.

Еще при жизни Маяковского установились его связи с наиболее прогрессивными поэтами за рубежом, уже были проложены первые тропинки к сердцу зарубежного читателя стиха.

Ныне, обозревая обширные дали современной мировой поэзии, без труда можно установить для себя, что стих Маяковского «через головы поэтов и правительств» из года в год завоевывает за рубежом — и среди наших друзей, строящих социализм, и в капиталистических странах: — сердца миллионов читателей и почитателей стиха.

Самоотверженная работа лучших, прогрессивных поэтов за рубежом приблизила Маяковского к сердцу зарубежного читателя, несмотря па все трудности перевода его стихов на другие языки.

Отечественная «маяковиана» получила подкрепление многими фундаментальными исследованиями и популяризаторскими работами, посвященными творчеству Маяковского, его стиху, его драматургии, его новаторским поискам, созданными во Франции и в Италии, в Англии и США, в странах Латинской Америки и Азии, во всех братских странах народной демократии.

И когда внимательно вчитываешься в стихи лучших, прогрессивных поэтов современного мира, без труда угадываешь их кровное родство с Маяковским. Вспомним произведения таких поэтов, как немцы Бехер, Брехт и Вайнерт, француз Арагон, чилиец Неруда, турок Хикмет, поляк Бро-невскнй, чехи Незвал и Тауфер, черногорец Зогович, болгары Гео Милев, Вапцаров, Радевский, венгр Гидаш. Можно еще и еще называть имена людей, связавших свою поэтическую судьбу с борьбой за лучшее будущее человечества, и безошибочно нащупать в их творчестве родство с поэзией Маяковского.

Такой поистине величественный итог жизни, трагически оборвавшейся на своем высоком взлете, — производное от большого и сложного пути поэта, его жизненной и литературной биографии, его заблуждений и открытий, его неутомимого новаторского поиска, вечной «езды в незнаемое», и постоянного ощущения себя «заводом, вырабатывающим счастье», его неистощимого гуманизма.

Недаром он в самом трудном своем произведении послеоктябрьских лет, в поэме «Про это», писал:

Что мне делать, если я вовсю, всей сердечной мерою, в жизнь сию, сей мир верил, верую.

Вам я душу вытащу, растопчу, чтоб большая! — и окровавленную дам, как знамя.

Владимир Маяковский пришел в русскую поэзию в те годы, когда она, после поражения революции 1905 года, отражая духовный кризис русской буржуазной интеллигенции, переживала глубокий упадок. Это остро и болезненно чувствовал самый талантливый и исторически чуткий из символистов — Александр Блок, Но другие представители этой группы, от Мережковского до Сологуба, а также все младшие символисты и эпигоны символизма окончательно выхолостили из русской поэзии, богатой славными традициями XIX века, живую мысль и живое чувство, обеспло-тили и обескровили русский поэтический язык. К десятым годам, когда со своими первыми стихами и декларациями выступили акмеисты и футуристы, когда зазвучали на страницах «Звезды» и «Правды» первые, пускай еще негромкие, строки пролетарских революционных поэтов, все признаки предвещали близость освежающей очистительной бури, обусловленной на зреванием накануне первой мировой войны нового революционного кризиса. Должны были появиться поэты, способные вернуть русскому стиху славную традицию гражданственности, вывести его из заточения в «башне из слоновой кости» па улицу, в мир социальных страстей.

Эта великая задача была явно не по плечу поэтам группы акмеистов, выразителей тех же социальных сил, что и их духовные предшественники- символисты, Н Гумилев, О Мандельштам, А. Ахматова. С. Городецкий, В. Нарбут и другие поэты этой группы были способны преодолеть «бесте-лесность» символистской поэтики и образности, декларируя «ада мизм» и «вещность» стиха, но не могли и не хотели вывести русский стих из узкого мира индивидуализма, не могли рассеять мистический ту-ман, образовавшийся в поэзии в пору господства символистской школы.

Источник

Головы канарейкам сверните

Дьявольская антипоэтическая миссия его
в этом мире — подмена. Культуры — антикультурой, искусства — антиискусством, духовности — антидуховностью.

И он говорил мне,
ребра круша,
что жить — хорошо
и жизнь — хороша.

У революции были не только буревестники, но и орлы-стервятники, жаждавшие дымящегося мяса. «жевавшие невкусных людей». воспевавшие «сочные клочья». «сворачивавшие головы канарейкам».

«Я люблю смотреть, как умирают дети».

Одной этой строки — отнюдь не эпатирующей, даже не циничной, а жутко обыденной, как обыденна жизнь джунглей, — вполне достаточно, чтобы перевесить «сто томов» и затмить «божью искру». Но строка эта — не просто обыденна, а типична, характерна, из таких строк состоит значительная часть революционного творчества Маяковского.

Пусть из наследников,
из наследниц варево
варится в коронах-котлах!

Я выжег души, где нежность растили.

…Вам я
душу вытащу,
растопчу,
чтоб большая! —
и окровавленную дам, как знамя

Теперь
не промахнемся мимо,
Мы знаем кого — мети!
Ноги знают,
чьими
трупами
им идти.

Чтобы флаги трепались в горячке пальбы,
как у каждого порядочного праздника —
выше вздымайте, фонарные столбы,
окровавленные туши лабазника.

А мы —
не Корнеля с каким-то Расином —
отца, —
предложи на старье меняться, —
мы
и его
обольем керосином
и в улицы пустим —
для иллюминаций.

Севы мести в тысячу крат жни!
В каждое ухо ввой.

Плюнем в лицо
той белой слякоти,
сюсюкающей
о зверствах Чека!

Он вообще любил плевать в лицо и, похоже, делал это с наслаждением. Уникальная поэзия: плюющая, блюющая, жгущая, вешающая, вооружающая на убийство.

Белогвардейца
найдете — и к стенке,
А Рафаэля забыли?
Забыли Растрелли вы?
Время
пулями
по стенке музея тенькать.
Стодюймовками глоток старье расстреливать!

«Шейные главы рубите наотмашь. Чтоб больше не ожили»; «Эту мелочь списать в расход»; «Хорошо в царя всадить обойму»; «На пепельницы черепа».

Чем существенным этот сатанизм отличается от «творчества» некрофила А. Эйдука? —

ИЗ СБОРНИКА «УЛЫБКА ЧЕКА»

Нет большей радости, нет лучших музык,
Как хруст ломаемых жизней и костей.
Вот отчего, когда томятся наши взоры
И начинает бурно страсть в груди вскипать, Черкнуть мне хочется на каждом приговоре Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!»

А.Зубов в «Истории России. ХХ век» пишет, что историческая Россия вызывала у Маяковского острое неприятие: «Я не твой, снеговая уродина» («Россия», 1916). Он фактически дезертировал во время Первой мировой: «Идти на фронт не хочу. Притворюсь чертежником»; (автобиографич. «Я сам»).

Я не буду здесь говорить о дореволюционном новаторе — только об ассенизаторе и водовозе, революцией мобилизованном и призванном, то есть о самовлюбленном бесе Достоевского, подлом разрушителе, насильнике, развратнике и садо-мазохисте, верно и преданно служившим уже не бесам, а самому дьяволу.

Ибо советский Маяковский — это действительно подлец-прислужник, впавший в бездну злобы, бессердечия и пристрастия к мерзости, призывающий русских юношей идти в палачи. Я вполне разделяю оценку пост-революционному Маяковскому, данную ему лауреатом Нобелевской премии Иваном Алексеевичем Буниным:

«Маяковский останется в истории литературы большевицких лет как самый низкий, самый циничный и вредный слуга советского людоедства, по части литературного восхваления его и тем самым воздействия на советскую чернь. Нужно было неустанно воспевать «вождей», их палачей, их опричников, — словом как раз всё то, для чего трудно было найти более подходящего певца, «поэта», чем Маяковский с его злобной, бесстыдной, каторжно-бессердечной натурой, с его площадной глоткой, с его поэтичностью ломовой лошади и заборной бездарностью даже в тех дубовых виршах, которые он выдавал за какой-то новый род якобы стиха, а этим стихом выразить всё то гнусное, чему он был столь привержен, и все свои лживые восторги перед РКП и ее главарями, свою преданность им и ей».

Вполне в духе времени Маяковский писал поэтические доносы на инакомыслящих, в частности — на Ф.Шаляпина и М.Булгакова. Особые счеты у него были с русской эмиграцией. Пассажиры философских пароходов и изгнанники не без оснований считали Маяковского певцом чекизма — геноцида, массовых казней, пыток, репрессий. В парижских «Последних новостях» Дон Аминадо нарисовал уничижительный портрет Маяковского — «дюжего мясникообразного профессионала», «совершеннейшего маньяка, жрущего по неисчислимым добавочным пайкам, требующего себе прижизненного монумента на Красной площади, прокладывающего пути от прохвоста к сверхчеловеку».

Ф.Шаляпин стал для Маяковского главной мишенью издевательств, весьма удобной для собственного политического самоутверждения. Когда великий певец пожертвовал крупную сумму на помощь голодающим детям русских политэмигрантов, в советской печати развернулась разнузданная кампания травли великого современника. И тон этого безобразия задал именно Маяковский:

Вернись теперь такой артист
назад на русские рублики –
я первый крикну:
— Обратно катись,
народный артист Республики!

Злобные, поганые стишата сопровождала еще более мерзкая цитатка: «Ну как не защемить сердцу, не Народного артиста Республики, нет, а заслуженного артиста императорских театров, солиста его величества. Ну и посылает солист его величества тысяч этак пять франков для раздачи этим безработным. Почему мы молчим? Почему не положить предел издевательству и наглости над всем СССР этого СВИТЫ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА НАРОДНОГО АРТИСТА РЕСПУБЛИКИ?» 2 июня 1927 года «Комсомольская правда» опубликовала большое стихотворение Маяковского «Господин «народный артист»:

С барина
с белого
сорвите, наркомпросцы,
народного артиста
красный венок!

И что же вы думаете? Действительно Шаляпина в СССР лишают всех титулов и званий.

«Вершиной травли Маяковским Булгакова стал разнос пьесы «Дни Турбиных», которую поэт предлагал пролетариям срывать. Булгаков был близок к самоубийству, но его опередил Маяковский. Уход из жизни его недруга вдохновил писателя продолжать писать «Мастера и Маргариту», где поэту он отвёл роль Иуды».

В литературных салонах живодеров Менжинского, Ягоды, Агранова, Бокия прикармливали ни одного Маяковского: в друзьях палачей и верных слугах РКП ходили М. Горький, В. Мейерхольд, 3. Райх, С. Третьяков, А. Мариенгоф, В. Луговской, В. Князев, М. Кольцов, В. Катаев, множество других литераторов, соревновавшихся друг с другом в стремлении угодить новым господам. Как угождали? Судите сами:

Сердца единой верой сплавим,
Пускай нас мало, не беда! —
Мы за собой идти заставим
К бичам привыкшие стада!
……………………………….
Чего жалеть рабов — солдат
С душою бескрылою и куцей?
Пусть гибнут сотнями, добрят
Поля грядущих революций!

***
Твердь, твердь за вихры зыбим,
Святость хлещем свистящей нагайкой
И хилое тело Христа на дыбе
Вздыбливаем в Чрезвычайке.

Что же, что же, прощай нам, грешным,
Спасай, как на Голгофе разбойника,—
Кровь Твою, кровь бешено
Выплескиваем, как воду из рукомойника.

Кричу: «Мария, Мария, кого вынашивала! — Пыль бы у ног твоих целовал за аборт. » Зато теперь: на распеленутой земле нашей Только Я — человек горд.

***
Затопим боярьей кровью
Погреба с добром и подвалы…

***
Кровь, кровь, кровь в миру хлещет,
Как вода в бане
Из перевернутой разом лоханки.

***
Я не оплачу слезою полынной
Пулями зацелованного отца.

***
Звери, звери приидите ко мне
В чашки рук моих злобу выплакать!

Наверное, не без оснований среди имажинистов одного из самых издаваемых и популярных в России поэтов тех лет, Мариенгофа, так и прозвали — Мясорубка.

Даже у Владимира Ильича Ленина не было такой патологической ненависти к обидевшим его людям и к культуре, обидчиками созданной.

Старье охраняем искусства именем,
Или
зуб революций ступился о короны?
Скорее!

Скорее! — это призыв к немедленному разрушению. Скорее! — это призыв немедленно положить на стихи бессмертные ленинские идеи.

Пули, погуще!
По оробелым!
В гущу бегущим
грянь, парабеллум!
Самое это!
С донышка душ!
Жаром,
жженьем,
железом,
светом
жарь,
жги,
режь,
рушь!

Если слова — это поступки поэта, то вот его слова: «окровавленные туши», «окровавленный песнями рот», «багровой крови лилась и лилась струя», «у раненого солнца вытекал глаз», «туч выпотрашивает туши багровый закат-мясник», «сочными клочьями человечьего мяса», «на сажень человечьего мяса нашинковали».

Маяковский любил слова «блевотина», и писал (похоже, что о самом себе):

Бумаги
гладь
облевывает
пером,
концом губы поэт,
как ****ь рублевая.

Человек, многократно и с удовольствием повторяющий: «кровь, окровавленный, мясо, трупы», да еще к тому же время от времени призывающий ко всякого рода убийству, — неминуемо сдвигает свою психику в сторону садистского сладострастия.

Кстати, о сладострастии. Вот «талантливые стихи» поэта масс о самом святом — любви:

Теперь —
клянусь моей языческой силою!
дайте
любую
красивую,
юную, —
души не растрачу,
изнасилую
и в сердце насмешку плюну ей!

Радостно плюну, плюну в лицо вам.

Вся земля поляжет женщиной,
заерзает мясами, хотя отдаться.

Или — картинка с натуры, видимо знакомая не по книгам, которых, в отличие от женщин, — не любил:

Нажрутся,
а после,
в ночной слепоте,
вывалясь мясами в пухе и вате,
сползутся друг на друге потеть,
города содрогая скрипом кроватей.

Даже о «своих» женщинах говорил — одной о другой: «Эта лошадь кончилась — пересаживаюсь на другую» (Лиле Брик о Татьяне Яковлевой, «пересаживаясь» то ли на Наталью Брюханенко, то ли на Веронику Полонскую. )

И вообще свое отношение к любви и семье никогда не скрывал:

Я не за семью.
В огне
и дыме синем
выгори
и этого старья кусок,
где шипели
матери-гусыни
и детей
стерег
отец-гусак! («Любовь», 1926).

Большинство людей, бросающихся в революцию, делает это из нестерпимой обиды на мир, на человечество, на жизнь, из мести к ним. Маяковский был сильно закомплексованным циником, возненавидевшим мир, не желавшим признавать его, человечество, отказавшее ему в памятниках, жизнь, бьющую со всех сторон, женщин, отказавшимся принадлежать всецело ему одному. Он жаждал обладать всем миром, но самые близкие ему люди — Лиля Брик, Татьяна Яковлева, Вероника Полонская — делили его с другими.

У всех революционеров «лодка разбилась о быт», то есть о нормальную жизнь нормальных людей. Все они уходили в революцию, бросая проклятья презревшему их миру. У всех была удивительная способность к ненависти: они ненавидят всё и вся, Маяковский — от быта до знаков препинаний. «Каждый пункт его биографии кончался призывом к какой-нибудь ненависти». И все они — революционеры — ждут от ненавистного мира преклонения за все это:

Эй вы!
Небо!
Снимите шляпу
Я иду!

Поэт революции и черни был человеком маниакальным, у него было маниакальное влечение к насилию, величию, убийству и самоубийству. Если ранний Маяковский — поэт обиды и жалобы, то поздний — разрушения и мести. У него всё гипертрофированно: обиды, ненависть, собственное «я». Он — символ мании величия, выросшей из комплекса неполноценности, пленник собственного бессознательного. Здесь Фрейда мало, и Юнга мало, и Фромма мало.

Был ли он болен? Не знаю! Знаю лишь, что к психиатрам своего отношения не скрывал:

И по камням, острым, как глаза ораторов, красавцы-отцы здоровых томов, потащим мордами умных психиатров и бросим за решетки сумасшедших домов!

«Мысль о самоубийстве, — вспоминала Лиля Брик, — была хронической болезнью Маяковского, и, как каждая хроническая болезнь, она обострялась при неблагоприятных условиях. Всегдашние разговоры о самоубийстве! Это был террор». Все знавшие его женщины говорили одно: безумец, скандалист, страшные сцены, то садистские, то мазохистские приступы. «или шумный, веселый. — или мрачный, и тогда молчащий подряд несколько часов. Раздражался по самым пустым поводам. Сразу делался трудным и злым» (В. Полонская). «Какой же он был тяжелый, тяжелый человек!» (Эльза Триоле).

Перед нами совершенно больной человек. Но не в р е м е н н о, как считает Полонская, а б о л ь н о й п о с т о я н н о, б о л ь н о й в с е г д а, переживающий резкое обострение, дошедший до крайней черты.

Дело даже не в с т р а н н о с т я х или маниях (мания преследования, страх болезни и смерти, мания чистоты, боязнь убийц), дело не в ипохондрии, мнительности (вечные градусники), резкой смене настроений, глубоких депрессиях, граничащих с психозом — дело в том, что революционность и есть этот психоз, эта мания, эта фобия и мизантропия. Все революционеры немного больны.

Чье сердце
октябрьскими бурями вымыто,
тому ни закат,
ни моря революцые,
тому ничего,
ни красот,
ни климатов
не надо —
кроме тебя,
Революция!

Его жена — революция, мать — республика, папаша — рабочий класс, и Ленин — глубокоуважаемый тесть.

.Моя
большая м а м а
Республика моя.
У нас большой п а п а ш а —
стальной рабочий класс.

И до Маяковского были поэты, «революцией мобилизованные и призванные», но Маяковский, пожалуй, первый, кто, будучи влюбленным в разрушение, воспел все ее непотребства, громогласно звал к ним.

Ко времени пришествия Революции Маяковский, единственный из всех современников, был уже готовым ее поэтом.

У интеллигентов массовые убийства, разрушения, изгнания, страдания вызывали стон и боль, у Маяковского — радость. «Жарь, жги, режь, рушь» — разве не этот его поэтический призыв осуществила революция? Разве не она уничтожала картины и закрывала музеи, «эти гробницы культуры», как он призывал ее? Не потому ли, по словам другого культуроненавистника и некрофила, стал «лучшим поэтом эпохи»?

То затаенное, сокровенное, что выплескивалось с донышка его души по частям в тех поэмах и многих стихах, теперь изливается целиком и впрямую. Теперь он получает возможность и право и использует их на всю катушку, мобилизуя весь свой талант. Он стреляет, колет, режет и рубит, он размахивает всем, что попадается под руку. Все живое вокруг погибает и корчится в муках. С грохотом рушится «римское право» и «какие-то еще права». Здесь же рядом валяется апостол Петр «с проломленной головой собственного собора». Гардеробы топчут людей, столы протыкают их ножками. В этой жуткой оргии уничтожения, в сплетении изуродованных зданий и тел далеко не всегда можно понять, кто же именно должен гибнуть, а кто — торжествовать победу. Но это и не важно, это и не нужно. Здесь важен п р о ц е с с, на него направлено все внимание и все лучшие чувства автора. И это именно он, автор, наслаждается и торжествует. Революция требует, революция оправдывает — и он готов, и он счастлив действовать.

Самое страшное — то, что Маяковский — в отличие от своих прозелитов — еще не выполнял «социальных заказов» большевиков, что все это поднималось из его собственных глубин. Тогда еще не пришло время писать по заказу комиссаров или чекистов. Никто не принуждал Маяковского писать такие вот стихи:

Фермами ног отмахивая мили,
кранами рук расчищая пути,
футуристы
прошлое разгромили,
пустив по ветру культуришки конфетти.

Никто не тянул его за язык кричать «есть!» на одном из диспутов, когда кто-то сказал, что среди присутствующих нет поклонников гильотины. Даже Сталин казался ему чрезмерно мягким по отношению к классовым врагам, даже ЧК — организацией филантропической. К. И. Чуковский не случайно говорил, что ненависть была единственным содержанием его жизни.

Немало тлело бреда
в кромешной голове,
и страстно был он предан —
Ему, Кремлю, Москве.

Всё тут верно: и «кромешная голова», и преданность «великому делу» людоедства. Маяковский не только пылал пафосом антикультуры, он сам был человеком невысокой культуры, читал мало, предпочитал застолья, карты, друзей из ЧК, баб.

Еще в 1927-м Георгий Шенгели писал о Маяковском:
«Бедный идеями, обладающий суженным кругозором, ипохондричный, неврастенический, слабый мастер, — он, вне всяких сомнений, стоит ниже своей эпохи, и эпоха отвернется от него».

Есть все основания полагать, что влюбленный в Розу Люксембург убогий герой Ч е в е н г у р а Копенкин, разъезжающий по степи на коне «Пролетарская сила», — не кто иной как наш первый революционный поэт.

Значительная часть того, что громко именуют «поэтическим наследием» люмпен-поэта, это — кличи к насилию и энтузиазму, лозунги, агитки, трудовые и походные марши, рапорты.

Источник

Читайте также:  День народного единства когда начали отмечать в россии
Поделиться с друзьями
Расскажем обо всем понемногу